Такой Театр

Спектакль для взрослых

Пьеса, состоящая лишь из внутренних монологов двух людей, мужчины и женщины, писателя и его поклонницы, «случайно» оказавшихся в одном купе, вобрала в себя голоса великих интеллектуалов ХХ столетия — Фриша, Кортасара, Маркеса, Ивлина Во, той литературы, которая уже вряд ли будет так вдохновлять и питать человечество, как это происходило в прошлом. Тоска о несбывшемся — вот что находит Марта, героиня Марины Солопченко в книге своего попутчика: «Она дает мне, в который раз, почувствовать ностальгию по тому, чего не происходит. И ностальгию по тому, что могло быть».

Пространство поначалу кажется почти пустым, но постепенно из темноты проявляются детали, вещи, которые лишь напоминают о чем-то, намекают — ничего конкретного. Несколько подвижных небольших экранов, стулья, столик, пишущие машинки, на поверхности рояля ксилофон, флейта, какие-то поблёскивающие склянки, вроде бы необязательные предметы, которые часто возникают в сценографии Эмиля Капелюша. Он вообще мастер намеков и ассоциаций, и здесь, с началом действия, всё оживает, направляет взгляд зрителя, работает и пробуждает чувственное восприятие. На двух противоположных стенах два зеркала, физически «продлевающие» пространство и метафизически — путь героев; меняющийся свет (свет — Егор Бубнов, Юрий Капелюш, Максим Греллер), передающий неверное мерцающее освещение поезда, то и дело становится совсем фантастическим, нереальным…

Зрители сидят, как и в «Иванове», по длинной стороне, зальчик музея Достоевского не сразу превращается в вагон. Один из экранов подъезжает к столику, как оконная занавеска… Герой в плаще садится… с его легкого и нервного постукивания пальцами по столу и начинается движение поезда. Трое музыкантов — немножко клоуны, немножко цанни, то участвуют в происходящем, то тактично замирают, то, словно зрители, усаживаются поудобнее и заинтересованно смотрят на героев — поддерживают и продолжают ритм дороги. Музыка сливается с треском печатных машинок и стуком колес — от нас не скрывают, как музыканты производят эти звуки, «кухня» напоказ, включённая в действие, вызывает редкое сегодня ощущение творящегося на глазах театра, приобщения к упоительной театральной условности, умной игре. И у главных героев зримая реальность — молчаливо сидящие напротив друг друга женщина и мужчина — смешивается с мощной внутренней жизнью, видимой зрителю. Тонкая, изумительной выделки, режиссура, как и игра Виталия Коваленко и Марины Солопченко, построена на том же принципе аберрации внутреннего и внешнего, обращенные в зал — и к небесам — монологи не исключают реакций персонажей на текст, который они «как бы не слышат».

Так, впечатлительный писатель Поль Парски выбегает из зала тошнить, когда в голосе его попутчицы звучит слишком восторженная интонация. Разговоры — или даже чужие мысли — о близости или музыке вообще вызывают у него отторжение. Желчный мизантроп, эгоист с выжженной душой, уже кажется, не способный радоваться и даже улыбаться, всерьез озабоченный лишь проблемами своего пищеварения, он, увидев незнакомку, вдруг начинает фантазировать о цели ее путешествия, о ее гипотетическом любовнике-дирижере, придумывая на ходу ее жизнь, или возможно, очередную книгу. Коваленко играет ранимость героя и его непрерывную рефлексию глубинным планом — на поверхности не слишком симпатичная, но очень «творческая» личность. Он, как и все, приближаясь к закату земного пути, жаждет — быть может, неосознанно — подтверждения того, что жизнь прожита не напрасно. И в финале, она, выкрикивая последние реплики своего монолога — дарит ему это единственно нужное ощущение. Что он талантлив и достоин любви, что он единственный, уникальный и — ещё не конец. И сама она вместе с ним «полетела бы с радостью на любое безумство».

Этот ее взрыв чувств и ожидаем и внезапен одновременно. Марта недавно потеряла близкого друга, ещё не опомнилась от этой потери — нервы ее обнажены, чувствуется, что в обычной жизни она и сдержаннее и ироничнее — как удается актрисе рассказать это «между строк»? — и тут эта встреча в поезде… Для нее это тоже, быть может, главное событие в жизни, ведь его книги были с нею всегда, они написаны про нее, самые глубокие ее переживания угаданы писателем. Один из персонажей его книги даже болен счетной болезнью, которой страдает ее брат. Разве это случайность? Слово «hasard» с французского переводится не только как «случайность», но и как «судьба». Магнетически насыщенная и такая хрупкая, изысканная атмосфера спектакля соединяет эти два значения воедино, давая и нам почувствовать — и понадеяться — что случайностей в этом мире не бывает. А это понимание, как мне кажется, приходит уже к совсем взрослым людям.

Мария Смирнова-Несвицкая,
блог «Петербургского театрального журнала», 19 июня 2012