Такой Театр

Последние люди

Петербургский «Такой театр», в котором играют ведущие актеры города, выпустил премьеру «В ожидании Годо» Сэмюэля Беккета. Зрителей, преимущественно интеллектуалов, привлекает не только автор и его пьеса, но занятые в спектакли актеры, за сценической судьбой и передвижениями которых по разным театрам и сценам мы следим. На этот раз они играли в театральном зале Литературно-мемориального музея Ф. М. Достоевского.

Давно прошли те смутные времена, когда эта пьеса игралась в подвалах, и режиссеры и актеры скорее интуитивно пытались добраться до ее смысла и в большинстве случаев так и не добирались. В последние несколько лет появлялись интересные спектакли. По крайней мере, в России я видела два – в постановке Юрия Бутусова в Петербурге и в постановке Снежаны Савельевой в Петрозаводске.

Написанная в 1952 году пьеса продолжает привлекать множеством заложенных в ней смыслов, позволяющих различные трактовки этой ставшей ныне классической пьесы. В книге Мартина Эсслина «Театр абсурда», введшего это словосочетание не только в науку, но к его искреннему удивлению и в повседневность, предлагается два варианта расшифровки имени Годо. С одной стороны, уменьшительное, панибратское от английского слова God наподобие Шарль – Шарло, Пьер – Пьеро. С другой стороны, – остроумная версия Эрика Бентли, вспомнившего полузабытую комедию Бальзака «Меркаде», где речь идет о некоем Годо, взявшем деньги у героя и дотла разорившем его. Когда кажется, что Меркаде погиб окончательно, неожиданно из Индии с большим капиталом возвращается так и оставшийся внесценическим персонажем Годо, о прибытии которого докладывает лакей.

Как известно, суть лишенной сюжета пьесы Беккета – ожидание Годо, который, и это так же известно, не придет никогда. Пьеса имеет большую сценическую историю. Большинство спектаклей говорит или, по крайней мере, намекает, на божественность Годо.

Спектакль «Такого театра» в постановке американского режиссера Адриана Джурджиа о другом. В каком-то смысле он близок к театру жестокости: здесь Бог умер, о чем нам поведал еще в прошлом веке Ницше. Кажется, что в спектакле человечество вымерло, за исключением четверых, не считая мальчика, посланника Годо (юный Матвей Астраханцев), который вполне может быть галлюцинацией. Из этого квартета ослепший Поццо и онемевший Лаки отправляются умирать. На планете остаются двое последних людей: Эстрагон (Александр Баргман) и Владимир (Сергей Бызгу), два старых, вполне современных Фауста, усвоивших уроки Мефистофеля: «Из голых слов, ярясь и споря, //Возводят здания теорий.// Словами вера лишь жива». Эстрагон А. Баргмана – неврастеник, Владимир С. Бызгу – рассудительный флегматик. Режиссер и актеры начисто отрицают привычную трактовку этих персонажей, исходящую от Беккета – два ирландских клоуна, рыжий и белый. Беккет даже предоставляет им возможность продемонстрировать искусство жонглирования, в том числе и словами, пластики. Мизансцены, указанные Беккетом, соблюдены точно, но знаменитый трюк с тремя шляпами в этом спектакле – не просто трюк, но целая философия. Медленно перебрасываясь шляпами, они как будто примеряет на себя личности не только друг друга, но Лаки, случайно или неслучайно оставившего свою шляпу. Чего же ждут эти старые бродяги, постоянно возвращающиеся к одному тому же месту, узнаваемому ими по дереву, которое они считают ивой. Однако дерева нет, оно угадывается где-то рядом, совсем близко, мы его не видим.

Сначала сценография Веры Мартыновой кажется странной. Вместо дерева в центре сценического пространства под множеством ламп, которые то затухают, то загораются ярким светом, стоит печурка. Многие петербуржцы-ленинградцы воспринимают ее как символ, смысл которого будет раскрыт в финале.

Итак, Бог умер, но Владимир и Эстрагон все время возвращаются к теме Спасителя и спасенного от смерти одного из разбойников. Эта тема их мучит, ибо спасение возможно пятьдесят на пятьдесят. Неожиданно на, казалось бы, вымершей планете им встречаются Поццо (Роман Агеев) и Лаки (Анна Вартаньян). Традиционно Поццо подается истязателем страстотерпца Лаки. Однако персонаж Р. Агеева – само добродушие, правда, совершеннейшее воплощение хамства с ярко выраженными животными инстинктами. Роль Лаки играет, наверное, самая женственная актриса Петербурга. Кажется, назначение на роль случилось, потому что в тексте упоминается, что Лаки женственен. (Кстати, во фрагментах не поставленного Робертом Стуруа спектакля в Лаки был недвусмысленный намек на его нетрадиционную ориентацию.) Не то в этом спектакле. Поццо и Лаки – истинные клоуны. Огромный, смешной, неуклюжий клоун Поццо и грустный, усталый, утонченный интеллектуал и эстет, пытающийся в рыгающем, пыхтящем, выпускающем газы куске мяса вызвать что-то человеческое. Лаки-Вартаньян вызывает и русскую ассоциацию – «Тот, кто получает пощечины», пьеса Леонида Андреева. Фигурально выражаясь, они срослись друг с другом, как сиамские близнецы, и последние слова уже ослепшего Поцци полны грусти и поэзии о несовершенстве человеческого бытия. Быть может, Лаки достучался до Поццо?

В безбожном мире, смирившемся с тем, что Бог умер, эти четверо ищут. Чего? Смысла жизни? Бога? На это каждый ответит по-своему. Человек недолговечен, время – Сатурн, пожирающий своих детей, – дни. Большинству из нас необходимо ждать Годо и знать, что он не придет. Иначе небытие или ничто, как пишет в своем философском труде Сартр. Спектакль смотрится на одном дыхании, проникая в самые болевые, потайные точки. Артисты в совершенстве владеют искусством импровизации, что и вызывает нечасто встречающуюся в современном театре возможность сопереживать по-настоящему, сердцем.

Теперь пришло время вернуться к печурке в центре сценического пространства. Как указывает ставшая знаменитой ремарка Беккета, Владимир и Эстрагон говорят «Идем» и не двигаются с места: все остается, как было во веки веков, как пророчествовал Экклезиаст. В финале оба приникают к печурке, в которой ярко и призывно запылал огонь, знак тепла и жизни. Для ленинградцев-петербуржцев этот символ неоднозначен: печурка – та самая буржуйка в промерзшем блокадном городе, которую иногда топили ценнейшими книгами. В других городах найдут иные важные смыслы.

Написав эти строки, я зашла на сайт «Такого театра». Ничего подобного не говорили актеры по поводу пьесы, которую они репетировали. Но к чему философия, если есть генетическая память, талант, чтобы всколыхнуть и открыть множество культурных слоев, которыми наполнен спектакль. Заслуга театра и в том, что из нескольких переводов они обратились к наиболее поэтичному переводу Натальи Санниковой, сумевшей передать самый дух великого творения Беккета. Артисты его воплотили с истинно русской страстью, чем и отличается спектакль «Такого театра» от великолепных европейских спектаклей, которые мне довелось в последнее время увидеть в Европе.

Галина Коваленко,
журнал «Планета красоты»