Такой Театр

Восхищение – Enter, или Чувства и их испытания

Если, как утверждают авторы сценического сочинения "Каин", в театр люди приходят, чтобы испытать чувства, то, можно отметить, что за этим, собственно, они и рождаются. И это заявление скажет нам о многом и, одновременно, ни о чем. Вернее так, когда ты слышишь данную фразу из уст актера, сидя в зрительном зале, то ты тотчас оцениваешь глубокую мудрость, которая в ней заложена и каковую стоит запомнить, в крайнем случае, записать, но когда ты приходишь домой и находишь среди записей, сделанных во время спектакля, и эту, то ничего особенного в ней не обнаруживаешь. Более того, она начинает казаться тебе пафосной и глупой. И даже не глупой, а пустой. И как ты эту фразу не крути, как не перечитывай, с какой интонацией не произноси, той, прежней, весомой, достойной повторения, услышанной в театре, в "Каине", она не становится. Ты разочаровываешься и понимаешь – философия современных экспериментальных авторов (часть текста написана неким КЛИМом), в лучшем случае – банальность, в худшем – пустота.

Посудите сами, разве исполнитель заглавной роли открыл Америку, когда напрямую обратился к залу с мыслью, что он – мессия (так, дескать, привыкли думать о себе артисты), и откровением, что ему крайне не безразличны аплодисменты? Разве не пойми, кто, в исполнении Анны Вартаньян, сплошь не сыплет банальностями, разве "остроты" этого персонажа, типа: "Люди пришли смотреть на Байрона. А где он? Почему ты его не приглашаешь?" – не имеют бороду, сродни бороде колдуна из "Руслана и Людмилы"? Подобных шуток, наверное, не отпускают ныне даже в КВН… Я читаю, перечитываю фразы и фразочки, подаваемые в "Каине" чуть ли не как высшая истина, чуть ли не как откровения апостолов, и понимаю: меня обманули. Мои ощущения, испытывать которые я, якобы, прихожу в театр, на сей раз сфальсифицировали, а мое сознание ввели в заблуждение. Оказывается, ничего сверхвыдающегося мне не показали, ничем новым меня не потешили.

Но стоит мне закрыть блокнот, так не лестно позволивший мне помыслить о недавно – и с большим интересом – посмотренном сценическом действии, упереться взором в потолок и мысленно пролистать уже сам спектакль, как я вновь, без каких-либо сомнений, осознаю: шедевр! Высочайший образчик театрального искусства.

Так в чем же дело? Откуда этот – очередной, вызванный театральным экспериментом сумбур в сознании?

Прежде всего, дело в исполнении, в подаче, как выяснилось, далеко не совершенного драматургического материала. Я сейчас не о творении Байрона говорю. Хотя и с ним, в смысле оригинальности, далеко не все ладно. История, изложенная в сочинении великого жителя XIX-го века, общеизвестна и стара как мир (в данном случае, это не образное выражение). Да и самого Байрона, в том числе и его "Каина", большинство зрителей, из числа не случайно пришедших на данный спектакль (случайные люди на него вряд ли придут), полагаю, почитывали, а возможно даже ЧИТАЛИ. Вот какова основа? Пьесу, или то, что ее в конкретном случае подменяет, допустимо разделить на четыре части.

Часть первая – спектакль в спектакле: легенда о первом в истории человечества убийстве, причем братоубийстве. В центре – Каин и Авель. Ветхозаветный (в трактовке английского блудодея и классика) сюжет. Предание анафеме – ссылка в вечную жизнь с неизменным искуплением содеянного. Финал. Поклоны. Аплодисменты. (Для тех, кто не видел, сообщу: театрализации библейского мифа посвящено в постановке Такого театра от силы минут двадцать.)

Часть вторая – репетиция, точнее читка будущего спектакля. Будущего – это в интерпретации режиссеров (Баргмана и той же Вартаньян) означает – только что представленного на суд публики. Здесь, как бы начинается обратный отсчет. А правильнее – хаос. (Зрителю, видимо, предлагается вспомнить, из чего зародился мир. А мир – это театр. И наоборот.)

Часть третья – странствия заблудшей души Каина по свету. Встреча с Люцифером (как указано в программке), тем самым – не пойми, кем, очаровательнейшим и наивнейшим, надо сказать, существом. Посещение героем интерактивного шоу, где ему, и всем нам, в доступной музыкальной форме предлагается пораскинуть мозгами по поводу жизни и смерти и перестать гоняться за птицей счастья, которая "многим нагадила".

Часть четвертая, перемежающаяся с третьей, – основывается на прямом контакте Александра Кудренко и Анны Вартаньян с публикой – с настоящими, самыми, что ни на есть, подлинными зрителями, т.е. с нами – бросившими все дела, ради испытания чувств (пожалуй, так я и назову настоящую попытку рецензии). Каин беседует то ли с девушкой, то ли с Люцифером, то ли со всем честным миром, а по сути – со своими видениями.

За исключением деталей, всё!

Впору задуматься: если опубликовать сей пересказ означенного спектакля без каких-либо комментариев и прочих дополнений, среди тех, кто прочитает, много найдется желающих пойти и лично на все посмотреть? Думаю, не очень. Ведь тут и ахинеей попахивает и заумью разит.

Но я-то ставлю задачу, чтобы "Каина", наверное, как никакой другой спектакль, посмотрело, как можно больше человек. Потому что я хочу, чтобы театр был – Театром, а "Каин" Баргмана-Вартаньян это почти эталон подлинного Театра (по крайней мере, в моем понимании), чтобы люди проверили себя на осмысление жизни, как таковой, чтобы они, действительно, пришли испытать свои чувства и испытали их.

Чувства чего? Главным образом – сопричастности к конкретному и к иллюзорному, сиюминутному и вечному, а наряду с этим – к натуральному творчеству, к торжеству таланта и фантазии. Чувства – любви к ближнему, к жизни, во всех ее проявлениях (другие и похуже живут, взять все того же Каина, и ничего). Чувства – единения с миром, своей значимости в нем. Мир – это всё. А значит, и я. Потому как какое же это всё, если в нем не достает одного элемента?

Наверное, далее следует написать, что "Каин" – это, безусловно, универсальная вещь, она для всех, она близка каждому даже в минуты кратковременного или затяжного непонимания того, что там, на сцене, в конце концов, происходит. "Каин", если не находит отклик в сознании зрителя, обращается к подсознанию. Впрочем, этот спектакль обращается к последнему и тогда, когда все его составные части абсолютно понятны. Каким-то чудом Такому театру, на этот раз, удалось представить зрителю такую жизнь, каковую мы, зашоренные бесконечным потреблением и просмотром низкопробных сериалов, уже не видим, но которая есть, есть в нас – в недрах нашего естества, за нашими телесными кулисами. "Каин", если и сложен, то не более чем окружающее нас бытие. И он так же, как наше существование на земле, достоин внимания.

Что-то конкретизировать в рамках именно этой статьи мне бы не хотелось. Но я не могу не отдать дань тем, кто создал, и создает каждый раз на сцене Балтийского дома, это сценическое мироздание – под лаконичным, но весьма условным названием "Каин" (называли бы сразу – "Мир", "Жизнь" и т.д.) Сверхталантливы создатели означенного спектакля, убедительны и могучи его главные исполнители. Кудренко – погружен в роль, как в самого себя – в моменты истины. Вартаньян – этот питерский театральный д’Артаньян в юбке – в образе не пойми, кого, сродни Алисе Фрейндлих, в роли шекспировского шута: когда она на сцене ничего лучшего пожелать себе зритель не может, он попросту перестает замечать все постановочные и драматургические огрехи. Лушин – это личность по истине общегородского масштаба, это расчудесное чудо питерской сцены, это несгораемый оптимизатор жизни: с ним испытываешь дополнительное, ко всем прочим позитивным чувствам, чувство жизнерадостности, возведенной в культ…

Ну что там еще? – осознавая, что частное теряется в общем, пробегаю глазами по сделанным во время спектакля записям. – К черту блокнот! – прихожу к окончательному выводу. – Не стану больше на него ориентироваться, дезориентируя себя и прочих.

Потому что, как выяснилось, объективно передать словами "Каина" – путь ошибки. Хотя подождите, есть одна фраза, записанная мною при просмотре, которая так же не блещет новизной, но все же достойна внимания. Фраза гласит: "Дело не в предмете, а во взгляде". В данном случае, в трактовке. "Каина" надо рассматривать, как песню: в песне не требуются выдающиеся стихи (как правило, в хорошей песне словесная основа заурядна), но, вкупе с отличной музыкой и проникновенным исполнением, выходит идеал.

Заключение. В заключении – вопрос: так что – в рассматриваемом случае гениальное не столько просто, сколько тривиально? Ответ: нет, конечно. "Каин", как продукт театра, так же далек от тривиальности, как жаркий день от Антарктиды. Здесь резюме иное: спектакль, во многом основанный на бессмыслице и общих местах, делает усилие погрузить зрителя в эпицентр смысла и побудить его на создание чего-то оригинального.

Уж не знаю, насколько, осуществляя попытку оценить "Каина" по достоинству, оригинален был я (оригинален оправданно), но могу откровенно сказать, что главным чувством, которое я испытал во время просмотра названного спектакля – было чувство восхищения. И хочется верить, что в основе данной попытки – попытки передать это чувство – лежит не чувство беспомощности. Enter

Павел Чердынцев,
«Электронный театральный авторский журнал», 20.11.2010